Лэнд-арт :: Николай Полисский :: Облако, озеро, башня

По белоснежному полю шествует несметная армия снеговиков. Шеренги шарообразных фигурок в идеальном зимнем камуфляже неспешно, но настойчиво штурмуют пологий снежный склон. Над застывшей речкой протянулся римский акведук, вылепленный из снега. Посреди заливного луга высятся то циклопический зиккурат из сена, то не менее колоссальная пирамида, при ближайшем рассмотрении оказывающаяся поленницей. Причудливая резьба, испещрившая монументальную колонну, на самом деле всего лишь изгибы сухой виноградной лозы, из которой сплетено это сооружение. Богатый декор, отягощающий ажурную башню, напоминающую творения Эйфеля и Шухова, на самом деле вполне съедобные тыквы и кабачки. Деревянная арматура башни – лишь опора для плодоносящих сельхозкультур. Произведения Николая Полисского обладают удивительным свойством врастать в ландшафт. На любовно сделанных фотографиях эти сооружения кажутся не столько творением художника, сколько природной диковинкой. Это даже не пресловутые «ведьмины кольца» – идеальные окружности из примятой травы, чье появление на полях приписывали сначала козням фей, а потом – проискам пришельцев. Сии причуды пейзажа поражают, но не пугают – так поражают нас утесы, похожие на готические замки, или сталактиты, напоминающие колоннады. При всей своей фантастичности, лэндартные объекты Николая Полисского выглядят столь органично, что кажутся нерукотворными. И если посреди среднерусского пейзажа возникают формы, похожие на римские акведуки, ассиро-вавилонские зиккураты и ацтекские пирамиды, если неисчислимая и неподвижная армия снеговиков напоминает китайское глиняное войско, а постройка из лозы во французском городе Ди кажется колонной Траяна в интерпретации Гауди, то это вовсе не делает их экзотическими – скорее, хочется списать внезапные ассоциации на прихоть собственного восприятия – дескать, мало ли чего примерещится в капризах природы.

Николо-Ленивецкая телевизионная башня

Ночной вид

Если формы, которые принимают сооружения Полисского, могут быть позаимствованы из самых разных культур, то материалы, которые он использует, всегда – сугубо локальные, коренные и почвенные. Экология здесь торжествует над историей. Идеальное слияние архитектуры с пейзажем кажется результатом не камуфляжа, но мимикрии. Как будто бы не сооружения человека искусно имитируют природные формы, но сама природа по неизвестно какой прихоти повторяет очертания классических архитектурных сооружений.

Творения зодчих прошлого, на которые словно бы случайно оказываются похожими объекты Полисского, бросали вызов вечности. Николай Полисский смиренно отказывается от подобных амбиций. Его произведения соответствуют эко-этике новейшего времени, согласно которой продукты человеческой деятельности должны быть recyclable и biodegradable. Растаявшие снеговики водою впитались в то самое поле, на котором потом взошла трава, из которой сложили стог-зиккурат. Башню рано или поздно разобрали – сено, как и положено, пошло на корм коровам. Такая же участь постигла и пирамиду – ее разобрали на дрова. Николай Полисский никогда не будет спорить с тем, что огонь в печи важнее вавилонских амбиций строителей. Сами названия проектов указывают на их сугубо прикладную ценность. Башня из сена именовалась «Пищевой пирамидой», гигантская поленница – «Энергетической». И даже на первый взгляд абсурдный акведук из снега Полисскому кажется если не функциональным, то логичным. Если назначение акведука – проводить воду, то почему не построить его непосредственно из кристаллизировавшейся в снежинки H2O?

Если в объектах Полисского и чувствуется вечность, то она – иного рода, нежели вечность пирамид. Скорее это сезонное постоянство сугробов, наметающихся и тающих из года в год, или стогов сена, чья форма остается неизменной, наверное, на протяжении тысячелетий. На Арт-Манеже 2002 года Николай Полисский представил примечательную реплику на собственные лэнд-артные проекты. Пирамида, повторяющая зиккурат близ Николы-Ленивца, была выстроена из картин вновь взявшегося за кисть Полисского, живописующего вечно новую неизменностью своего сооружения в стиле «Стогов» Моне.

Произведения Николая Полисского – не просто этакий постмодернистский лэнд-арт, воспроизводящий классические архитектурные формы в экологически чистых материалах. Сам художник рассматривает свой проект прежде всего как социальный опыт. Главным в николо-ленивецкой эпопее ему представляются отнюдь не сами постройки, а то, что сделаны они в полноправном соавторстве с крестьянами. (Николай Полисский, некогда начинавший свою деятельность актуального художника в митьковской тусовке, также бывшей своего рода социальной утопией, вообще любит коллективные формы творчества – первые николо-ленивецкие акции были осуществлены в соавторстве с Константином Батынковым.) Социально-утопическая сторона дела была явлена на фестивале Арт-Клязьма. Впервые публика могла наблюдать сооружения Полисского не на фотографиях, а в натуре – причем не только сами строения, но и их создателей. Художник-народник привез на фестиваль современного искусства чуть ли не половину населения деревни. Крестьяне воздвигли на территории бывшего пансионата восхитительный бивуак из плетеных кибиток. Среди этих перелетных гнезд были объекты с названиями «Амфора», «Боинг», «Кибитка Александра Македонского», «Раковина» и «Раскоряка». Этот эклектизм Полисский склонен объяснять не постмодернистской всеядностью, а эстетической всеотзывчивостью русского народа. Правда, русский народ наотрез отказался возводить в своем кочевом стойбище нечто, напоминающее задуманный Полисским православный храм. Вместо него вырос корзинный Тадж-Махал: крестьяне сочли, что сие экзотическое сооружение подобает фантастическому проекту куда лучше, чем церковь, которой как-то не подобает быть объектом игрищ.

Сам Полисский рассуждает о своем проекте как о социальной утопии, напоминающей то ли Велимира Хлебникова, мечтавшего о домах-деревьях, парусных санях и боронящих общинные поля облакоходах, то ли Йозефа Бойса с его теорией «социальной скульптуры» и убежденностью в том, что дело творца не создавать коммерциализированные произведения искусства, а изменять мир, втолковывая каждому человеку, что он – художник. Николай Полисский так же полагает, что его миссия заключается в том, чтобы объяснить николо-ленивцевским поселянам, что лепить снеговиков и косить сено можно не просто так, а в качестве искусства, и любит помечтать о том, что любую деревню можно без отрыва от сельхозработ переформировать в художническую коммуну – и наступит всеобщее счастье.

Миссионерская эпопея Полисского, обратившего одну отдельно взятую деревню в современное искусство, исполнена некого абсурдного героизма – в духе фильма Вернера Херцога «Фицгаральдо», герой которого одной силой своей харизмы заставил целое племя амазонских индейцев перетащить через горы пароход – и все лишь для того, чтобы по Амазонке курсировал плавучий оперный театр. Полисский говорит, что ему бы хотелось, чтобы крестьяне научились воспринимать каждое из своих повседневных занятий как искусство. Но самое симпатичное в его социальном пафосе как раз то, что ему удалось привлечь своих соавторов к занятиям «искусством ради искусства» и даже научить их воспринимать сооружение циклопического стога не как исполнение воли спятившего барина (если барин платит, то почему бы и не сделать), но как истинно творческий акт.

Французский художник Юбер Дюпра некогда приобщил к искусству личинок ручейника. Сии безобидные существа имеют привычку плести себе чехольчики из песчинок, ракушек и прочих скромных природных материалов, которые имеются в их распоряжении. Дюпра насыпал в аквариумы с ручейниками жемчуга и злато – и творения скромных личинок превзошли произведения изощреннейших ювелиров.

Произведения Полисского и его общины кажутся плодами не столько социального, сколько какого-то то биологического эксперимента. Как заложить в сознание вьющих гнезда птиц схему Тадж-Махала или башни Татлина? Как изменить генетическую память муравьев, чтобы они стали строить муравейники в форме вавилонских зиккуратов? И как изменить молекулы воды, чтобы сосульки замерзали в форме колонн определенного ордера?